Приехав в Петербург,  Станислав Смирнов попал под пристальное внимание журналистов. Он смеется, что математика и математики  никогда не были так популярны, как сейчас, а в интервью все сразу же спрашивают про Григория Перельмана, прославившего науку отказом от миллиона. В беседе с корреспондентом «БалтИнфо» Смирнов рассказал о своих исследованиях и сравнил отечественную науку с зарубежной.

-Обещают, что у вас будет лекция в СПбГУ. О чем и когда будете читать?

- Если задержусь в Петербурге, то буду читать, но про что, пока не решил. Кстати, скоро очень интересная конференция в честь 70-тилетия нашего математического института Академии наук, и там я буду выступать.

-Как математика вошла в вашу жизнь? Почему выбрали Женеву и уехали из Петербурга?

-Отец у меня физик, мама — инженер. Дед окончил матмех Университета еще до войны. Он-то и приучил меня к популярной литературе про математику, и уже в школе я начал ходить в кружки и усиленно заниматься.

А первый раз за границу я попал, в общем-то, случайно. Меня в аспирантуру пригласил знакомый профессор Николай Георгиевич Макаров, он переехал в Калифорнийский технологический институт.  Это был 1992 год, и еще не понятно было, что все окончательно развалится. Интересное время — все так быстро менялось, да и я был студентом - воспринималось многое проще.

Хотя жизнь в России и становилась все труднее, я поехал скорее из любопытства — посмотреть как там у них. Во многих странах принято учиться в одном университете, в аспирантуру поступать в другой, работать в третьем. Так опыта больше набираешься,  встречаешь разных людей.

Вообще, жизнь — это  цепь случайностей... После аспирантуры работал два года в Америке, потом долгое время  - в Швеции.  Потом переехали в Женеву. А Петербург... Я не считаю себя эмигрантом. Скорее, человеком, который работает за границей. Три-четыре месяца я провожу здесь и эмигрировать окончательно в Швейцарию не собираюсь.

-Достаточно неприятный термин - «утечка мозгов», что вы о нем скажете?

-Сейчас больше «утекают» студенты из Индии и Китая, поток наших менее заметен. Но из тех, кто у нас идет в науку, многие уезжают.  Посудите сами — у нас есть очень умные, талантливые студенты и аспиранты. Но когда они становятся старше, заводят семью, университетской зарплаты начинает не хватать – она ведь гораздо меньше, чем в частных компаниях.  Некоторые вертятся, но это требует большой энергии, которую можно было бы вложить в науку. А в большинстве западных стран профессора получают достаточную зарплату. Там наука финансируется. Пока у нас такие условия, нельзя осуждать людей, которые хотят заниматься наукой и поэтому покидают Россию.

-В таком случае каково, на Ваш взгляд, состояние современной  российской математики?

-С 60-х  по 80-е годы математика в СССР была одной из самых сильных в мире. Это реальное положение вещей, всеми признанное. Для этого было несколько причин. Одна из которых - все было заряжено идеологически, и многие умные люди шли в математику, чтобы выразить себя, ведь это наиболее далекая от идеологии наука. Хотя, конечно, и там были чистки в 30-х гг, но не лысенковщина все-таки. Другая причина  - в том, что правительство поддерживало математику, так как она играла определенную роль в оборонном комплексе.

Первую причину, конечно, не вернуть – сейчас есть большой выбор интересных профессий для студентов с математическими способностями. Однако было бы неплохо, если бы государство снова поддержало математику – без этого сложно развить другие науки и технологии.

-Обучение в России  не хромает?

-Высокой концентрации математиков в Москве и Петербурге уже не будет, а вот держаться на мировом уровне возможно. Но нужна энергия большая, чтобы в наши дни заниматься наукой. К сожалению, само настроение в современном обществе такое, что наука вроде как и не нужна настолько же сильно, насколько раньше.

Есть отток в другие профессии, уровень студентов падает. Фантастически хороших педагогов мало. Несмотря на это, школьное образование все-таки работает, как и университетское.

-Хорошо, теперь расскажите, пожалуйста, за какие исследования вы получили медаль Филдса?

-Было бы проще с иллюстрациями пояснить, но попробую на словах. Я изучал математические обоснования физических законов. Физики доказывают опытным путем, а мы хотим доказать теоретически — так ли выведенный закон будет работать?

В частности, я исследовал несколько случаев фазовых переходов — например, ферромагнетизм. Возьмите кусок железа, поднесите к нему магнит — и оно останется намагниченным. Но если этот кусок нагревать, то при определенной температуре намагниченность пропадает. Почему? Физики предложили модель: вы берете квадратную решетку и считаете, что в каждом квадрате у нее молекула железа  - это как маленький магнит. Соседние магнитики пытаются все в одном направлении «смотреть». И при разной температуре они с разной силой пытаются это делать.  Если мы меняем температуру, то намагниченность действительно по-разному распространяется, особенно если эта решетка очень велика. То есть сложение простых величин в данном случае приводит действительно к сложному результату.

Еще я работал над перколяцией - моделью просачивания жидкостей. Это попроще, там условно говоря, вся решетка случайным образом закрашивается в два цвета: белое — дырка, черное — материя, и свойства просачивания воды через дырки изучал.  Эту модель физики даже хуже понимали.

-А практическое применение у ваших исследований есть?

-По поводу практического применения — все немножечко хитро, поскольку мы никогда не можем сказать, что пригодится. Науку нужно целым фронтом развивать, поскольку многие полезные вещи были созданы из чистого любопытства. То, что делаю я — ну, если громко сказать, то помогаю физикам понять закон природы, выяснить, как происходит что-то. Если мы это что-то теоретически хорошо понимаем, мы практически сможем где-либо применить.

Обычно прямые применения не столь очевидны, теория с практикой идут рука об руку. Нельзя развивать только практические вещи, не уделяя внимания фундаментальному. Правительства разных стран этим грешат. Хотя если вы будете хорошо учить математиков, то вырастут хорошие аналитики, программисты, и люди других специальностей.

-На что вы потратите полученную премию?

- Вы знаете, нет никаких обязательных требований по поводу того, как распоряжаться премией Филдса. Да и,  в конце-концов, 15 тыс. канадских долларов — не такая большая сумма, чтобы на ней концентрироваться. Если бы миллион — тут, конечно, другое дело. И кстати, возрастная планка в 40 лет — это просто традиция, нигде не прописанная, но тем не менее, соблюдаемая. Считается, что поощрение больше подстегнет молодых, даст им мотивацию к новым открытиям.

-Математики вообще амбициозные люди?

-Не сказал бы. Да, конечно, есть так называемый «спортивный интерес», когда стремишься доказать ту или иную гипотезу быстрее коллег, но больше всего мы работаем сообща.
Хотя получить медаль Филдса, конечно, мне очень приятно.

-А чудаковатость математиков, о которой столько говорят?

-Подчеркну — ее в нас не больше, чем у людей других творческих профессий!

Беседовала Анна Юдина

Напомним, медаль Филдса вручается один раз в 4 года на Международном математическом конгрессе молодым математикам не старше 40 лет. Среди лауреатов Филдсовской премии много советских и российских математиков: Сергей Новиков, Григорий Маргулис, Владимир Дринфельд, Ефим Зельманов, Максим Концевич, Владимир Воеводский, Григорий Перельман, отказавшийся от нее в 2006 году, Андрей Окуньков и теперь Станислав Смирнов. Большинство из них — воспитанники ленинградской математической школы.