Занятное приключение случилось в Петербурге: начал разваливаться один из городских памятников. Однако, вопреки горькой привычке последних лет, радости по этому поводу оказалось куда больше, чем огорчений.

Речь, понятное дело, о так называемой «башне мира» на Сенной, французском подарке к петербургскому зоолетию. В словах передавать ее неповторимый колорит никакого смысла нет. Посему лишь сухо констатируем: 18-метровая металлическая конструкция, к которой прикреплены две стеклянные полусферы. А изнутри в петербургское небо исходят два световых луча.

Кажущаяся нелогичность этой конструктивной особенности объясняется просто:  базово сие великолепие подразумевалось в качестве маяка. Но затем в архитектурно-бюрократическом механизме что-то перезамкнуло, и, в итоге, в Петербург бывший маяк везли уже в качестве памятника, прославляющего каждым своим стеклом мир во всем мире (давно известно, что французские левые по степени своей интеллектуальной продвинутости не очень далеко ушли от советских борцов за мир 70-х годов прошлого столетия).

Справедливости ради стоит заметить, по части коммерческих выгод они от наших отличаются весьма и весьма. Городская пресса раскопала сразу несколько любопытных сюжетов — и для лучшего понимания текущей интриги их стоит напомнить.

Во-первых, изначально маяк-башню именовали «официальным подарком Французской республики к 300-летию Санкт-Петербурга». Однако вскоре выяснилось, что в официальный список даров башня не попадает. То есть это — сугубо частный презент. А раз так, французы вовсе не собирались оплачивать связанные с ним расходы, в том числе и немаленькие таможенные пошлины. Выход, тем не менее, был найден: башню обозвали гуманитарной помощью, которая, по российским законам, пошлинами и налогами не облагается.

Хороша «гуманитарка»…

Вдобавок у нее обнаружились неудобные родственные связи. Выяснилось, что подарок — личная инициатива «генерального уполномоченного по организации официальной французской программы» к петербургскому юбилею «журналиста и писателя Марека Хальтера», а также его супруги «художницы Клары Хальтер», являющейся — разумеется, исключительно по случайному совпадению — соавтором проекта. Конечно, только наши маргиналы от СМИ рискнули предположить, что «деньги Французской республики, отведенные на подарки к юбилею, Хальтер направлял своей жене». Но осадок, тем не менее, остался.

Ну и, наконец, свою роль в местоположении подарка сыграла и другая семья — бывшая на тот момент главной в Петербурге. Чиновники, полушепча, признавали, что после серии критических публикаций СМИ в Смольном всерьез рассматривали вариант отправки  французского творения «в ссылку» — в парк 300-летия. Однако против якобы выступила тогдашняя супруга градоначальника Ирина Ивановна, которой башня приглянулась.

Вот такое странное сочетание факторов и привело к тому, что этот сомнительный монумент занял место в сердце одной из знаковых городских площадей. А ведь тогда, в 2003 году, Петербург еще не знал ни Монблана, ни Биржи, ни Охта-центра. То есть по степени воздействия на общество этот архитектурный удар был весомым.

Но массовых протестов не последовало. Возражали лишь газеты, несколько деятелей культуры и пара депутатов. Но ведь что интересно — особенно в плане сравнения с текущим историческим моментом — Смольный и этой несмелой критике в итоге внял. В официальном распоряжении администрации от мая 2003-го башню именовали «временным архитектурным сооружением».

А тогдашний глава Адмиралтейского района Юнис Лукманов и вовсе публично заявил, что ежели горожанам монумент придется не по вкусу, «его демонтируют, благо конструкция является сборно-разборной».

Однако здесь уже в дело вмешалась одна из главных национальных особенностей. Ведь давно известно, что для нас нет ничего более постоянного, чем временное. Осталась на своем месте и башня.

Причем в 2004-м активисты-общественники даже попытались скромно напомнить уже новым хозяевам Смольного про неудачный подарок. «Денег на перенос нет» — сухо отрезали в Смольном.

В этих условиях себя нежданно проявил доселе молчавший игрок — городская среда. Можно, конечно, напрочь отметать разговоры о ее существовании, называя их мистическими заумствованиями писателей позапрошлого столетия. Но мне этого делать совсем не хочется. Ведь в эпизоде с «башней мира» именно она сыграла основную роль: не простояв и десятка лет, один из самых бездарных городских памятников XXI века вдруг начал разваливаться на части.

И эта неожиданная помощь со стороны дает чиновникам реальный шанс решить неудобный для себя вопрос раз и навсегда. Ведь бюджет на реставрацию презента все равно выделять придется. Так почему бы заодно и не вынести его из центра куда-нибудь подальше?

Постоял — и будет. Времена, когда Петербургу требовалась гуманитарная помощь, давно и, надеюсь, безвозвратно прошли.