«Хоронить мертвых и заботиться о живых» – так сформулировал основной принцип своих будущих действий маркиз Помбал. Первый министр португальского короля Жозе I, человек, который сумел возродить к жизни Лиссабон после чудовищного землетрясения.

О маркизе и землетрясении, наводнении и пожарах, о Европе XVIII века и о мире начала третьего тысячелетия христианской эры говорили недавно в Белом зале Европейского университета Санкт-Петербурга. Доктор Руи Тавареш представил перевод своей работы «Небольшая книга о великом землетрясении». Четыре года назад, в 2005 году, в год 250-летия страшного события, книга появилась в оригинале. Сейчас она вышла по-русски.

Портрет маркиза Помбала кисти ван Лоо, 1766 год

Еще десять лет назад я бы, наверное, начал новый абзац сакраментальной фразой: «Сейчас нам трудно представить…» Увы, но именно сейчас мы слишком хорошо можем себе представить, что значило для века Просвещения известие о гибели Лиссабона. Видели, видели в режиме реального времени, как рушатся башни Торгового центра в Нью-Йорке. Богатый и могущественный город в одночасье вдруг сделался символом трагедии. «Где место происшествия? – Какого? Печали небывалой? Это здесь», – отвечает Горацио на вопрос Фортинбраса.

Такая же небывалая печаль охватила Европу, когда по ней прокатилась весть о Лиссабонском землетрясении. 1 ноября 1755 года три подземных толчка потрясли столицу Португальской империи. Говорят, выжившим даже полуминутное трясение почвы представляется вечностью. Лиссабон качало в общей сложности более получаса. Потом три раза приходило цунами. Что оставили нетронутыми шестиметровые волны, то пожрали пожары. Погибли несколько десятков тысяч человек. Богатейший город тогдашней Европы фактически перестал существовать.

Шок в умах просвещенного века можно сопоставить лишь с гигантской волной. Вольтер пишет поэму о Лиссабонском землетрясении и заставляет Кандида почувствовать на себе мощные силы природы. Как можно после такого несчастья все еще утверждать, что наш мир лучший из всех возможных? – спрашивает он читателей и прежде всего Лейбница, философа-оптимиста. Афтершок (понятие из словаря сейсмологов) сотрясал мыслителей еще полтора с лишним столетия.

Каждое событие вызывает два кардинальных вопроса. Особенно мы любим отвечать на первый из них – искать виноватых. Современник Помбала иезуит Габриел Малагрида утверждал, что лиссабонцы сами накликали на себя трясение земли – своим недостойным поведением в церкви. За такую ересь священника приговорили к смерти, он стал последней жертвой португальской инквизиции.

Более существенен ответ на другой вопрос. Похороним мертвых и позаботимся о живых – формула достойная, хотя и жестокая. Недаром, когда доктор Тавареш процитировал своего соотечественника, аудитория негодующе загудела. Но, к сожалению, во время подобных бедствий личные судьбы, жизнь отдельного человека значат не больше, чем песчинка на морском пляже. Во времена «великого труса» в силу вступают законы сражения. «Потеря хода – значит смерть, – поет петербуржец Кирилл Ривель в песне о полярных конвоях. – Мы уклоняемся от мин и режем тонущих винтами…» Первым делом, маркиз Помбал поставил на лиссабонских площадях виселицы. Мародеров вздергивали без суда и следствия – десятками, сотнями. Далее министр подготовил, а король подписал указ, запрещающий поднимать цены на хлеб, тоже под страхом смерти. Третий шаг: поставить на улицах города пушки и обрушить стены – руины некогда помпезных зданий. Среди них была и лиссабонская опера. Ее открыли в том же, 1755 году. Вся она изнутри была изукрашена золотом, привезенным из другой части света, из страны, которая ныне зовется Бразилией. А на огромной ее сцене одновременно появлялись пятьдесят лошадей. Менее чем через полгода от всего великолепия остались голые, закопченные стены с пустыми глазницами окон. Ядра нарисовали жирную точку в короткой жизни архитектурного монстра.

Тяжелое зрелище, но символичное. Так же, как и костер, на котором сожгли несчастного Малагриду. Тоже, по сути, жертву землетрясения. Его судьба – страшный урок мыслителям, считающим себя независимыми от времени. В годину бедствий надо быть вместе с народом, где бы он в эту минуту ни находился. Достоевский, кстати, писал, что если бы «Шепот. Робкое дыханье…» прочитали лиссабонцы в газетах на следующий день после землетрясения, то растерзали бы автора в своем справедливом гневе. Хотя, добавляет автор «Дневника писателя», через век горожане, опомнившись, поставили бы Афанасию Фету памятник.

Маркиз Помбал был суров до жестокости. Но благодаря его решительным действиям Лиссабон не стал Атлантидой нового времени. Мы можем поехать в этот город, а не только узнать о его былом великолепии по реконструкциям археологов. Четвертое действие главы правительства – возведение нового города. О живых позаботились достойно, чему не грех поучиться и гражданам XXI века.